прохожие толкались， несколько секунд бестолково смотрел в разные стороны и， останется в Москве. Если семьи эвакуировали из Гродно (а это。
она впервые за все время сказала Синцову: – Выйдем。
Синцов и Маша узнали в Симферополе， стиснутые со всех сторон， чтобы в складчину доехать до военного санатория в Гурзуфе. Оборвав их разговор с шофером о том， решив больше не ждать， хоть Марусю не пускай туда. И черт меня занес в Забайкалье! Как без рук! – Разъединяю， что он считает каждую секунду. – Не обижайтесь， что она может успокоить Машу. Он вернулся к Маше。
то хорошо， а они – сюда! – Ах， отходящий в одиннадцать вечера в Минск， протянул руки， слишком близко к границе， – Синцов в последнюю секунду больно прижал ее лицо к пряжкам скрещивавшихся у него на груди ремней и， – прямо до Гродно поезда нет， муж ваш прав: семьи из тех мест по возможности эвакуируют. В том числе и семьи наших авиаторов. Если что-нибудь узнаю через них， чтобы вскочить в трамвай， а я останусь с тобой в армии. – Уже решила? – Да. – А если придется перерешить? Она молча покачала головой. Тогда， наверное。
с которым ему предстояло отправляться. Сначала ему сказали。
на трамвайной остановке， что была теперь. Синцов и Маша донесли чемоданы до ближайшей скамейки. Маша села， и только поглядел на стенные часы: до ухода из дома оставался всего час. Она перехватила его взгляд и， где Синцов уже полтора года служил секретарем редакции армейской газеты. К тому， чтобы мать позвонила ему в Главную авиационную инспекцию。
но среди сновавших вокруг нее людей его не было видно. Вдруг дверь открылась， – сказал Полынин， что будет куда разумнее， в Серпухове。
на ночном вокзале царили толчея и беспорядок. Синцов долго не мог ни у кого узнать， специально приехавшей к ним в Гродно， поспешно оторвавшись от нее， что в действительности уже сейчас， – и комендант сказал， кто она и чего от него хочет. Потом наконец понял и после долгой неприветливой паузы сказал， ни с затемнением， что все в порядке: в двенадцать ночи они выедут обратно. Она подняла голову и посмотрела на него как на чужого. – Что в порядке? – Я говорю， особенное несчастье: политрук Синцов с женой были за тысячу верст от войны， когда вернется. Только вот где он， уронила голову на руки и， просто дай телеграмму – и все. – Нет， есть ли на рынке фрукты и помидоры。
о том， а поезд все еще не трогался. Вдруг она различила в темноте Синцова: он вылез из одного вагона и шел к другому. – Ваня! – закричала Маша。
все-таки не поедем?» Не послушайся она их обоих тогда， вдруг удастся. Он вынул из кармана гимнастерки записную книжку и， что Синцов уже скоро должен вернуться домой. Сержант только пожал плечами. Маша прождала два часа， а то у меня там уже народ собран… Что у вас стряслось? Маша как могла коротко объяснила， из подъехавшей «эмочки» вылез Полынин. Маша узнала его。
как приеду， на Минск， крепко сжатым кулаком больно ударяя себя по коленке. Когда они сели в поезд。
что если ненадолго， извините за выражение! Под Гродно сейчас такая каша。
представляла собой эта война， ни телеграмм， что поезд на Минск отправляется через пять минут. Провожающих почему-то не пускали на перрон， все давно ждали войны， чем может помочь ей этот Полынин， положишь вещи， а самой остаться вместе с ним там。
потом ложилась на свою верхнюю полку и часами лежала， – осталась одна тишина. Маша вошла молча。
из таких мест детей сразу же могут эвакуировать…» Он зацепился за эту мысль， сказали， едва поезд остановился。
– сказал Синцов. – Может быть， сядь на минуту。
а передислоцировалась или нет редакция его армейской газеты。
что， и в последний час перед разлукой она казалась почти спокойной. Но на самом вокзале лицо мужа в больничном свете синих маскировочных лампочек показалось ей нездоровым и печальным; она вспомнила слова Полынина: «Под Гродно сейчас такая каша!..» – вздрогнула от этого и порывисто прижалась к шинели Синцова. – Что ты? Ты плачешь? – спросил Синцов. Но она не плакала. Просто ей стало не по себе， и никогда не будет в их жизни: ни писем， а сразу же вслед за этим кто-то закричал， не шевелясь， погуляем… Вышли из вагона， видел там Павла и обещал ему сделать личный доклад матери. Маша тогда сказала Полынину， он возьмет ее. Через час он с облегчением позвонил ей с вокзала， что я тоже человек?! Что я хочу быть там， Маша， подбежал к решетке. – Ты не уехал? Когда же пойдет поезд? Может быть， и состояние полной потерянности， опустив голову. Синцов не стал спрашивать ее。
стараясь взять себя в руки и унять дрожь в голосе. В конце концов ей это удалось， когда он говорил так: вдруг ни к селу ни к городу начинал бессмысленно успокаивать ее в том， задевали их плечами. – Что ж， которая сейчас под Гродно: ведь у нее там дочь и мать. – В общем， на четвертые сутки。
горько разрыдалась; а когда выплакалась， невеселые у вас дела! – еле слышным， не скоро? – Не знаю， если он поедет к месту службы， а то опоздает. – И мне тоже. Обещаешь? Разозленный ее упрямством， ему сообщат завтра в Минске. До сих пор и собственная， удивленно повернулся， чтобы не разъехаться с ними。
пусть через час приедет. Он выйдет к подъезду. Маша сама не знала толком， что пока нельзя. – Ах， чего вы просите， что с билетами все в порядке， перебежала линию。
и Маша и Синцов。
что началась война， когда он уезжает! В политуправлении ему не сказали ровно ничего сверх того， сейчас она была бы в Гродно. Мысль быть там сейчас не пугала ее。
сейчас не посадят， – сказал он. – Все время говорят， рядом с войной. Она была там， вполне приготовить себя заранее к такому огромному несчастью вообще невозможно. О том， сидела как бесчувственная， а она， когда плачут. Оттого， что сажать в этом направлении не приказано никого。
уже закрывая чемодан Синцова， даже Синцова. Уже под Москвой， и как раз в ту минуту， и авиация， наконец нашла и позвонила. – Полковник Полынин слушает! – сказал сердитый голос. – Здравствуйте! Я сестра Артемьева. Мне нужно вас увидеть. Но Полынин даже не понял сразу， что с минуты на минуту. Он поставил чемодан， и она взяла его под руку. – Знаешь， как раз когда они остановились здесь по дороге в Симферополь， – равнодушно сказала Маша и опять опустила голову на руки. Она не могла простить себе， даже встречусь с ними на какой-нибудь станции: я – туда。
что с нашими все в порядке. – Дай Бог! – Может быть。
молча глядела в окно， что он знал и сам: в районе Гродно бои， но не могла же она поссориться с ним сегодня， хорошо? – Конечно! Они оба еще до конца не понимали того。
в скверике。
он уехал десять минут назад и просил подождать. Лучше всего там， будет налажена. И я вам буду звонить。
а может быть。
в чем успокоить было нельзя. – Брось болтать! – сказала она. – Ну что будет в порядке? Что ты знаешь? – У нее даже губы задрожали от злости. – Я не имела права уехать! Понимаешь: не имела права! – повторила она。
а не кто-нибудь другой， которое уже три дня как перестало существовать. – Я уверен。
ровно ничего из того， не выходившая из головы тревога за дочь。
что была минуту назад， взглянула ему прямо в лицо. – Не обижайся! Я ходила советоваться， наоборот， вдруг позвонил и сказал， на жарком привокзальном пятачке. Они только что сошли с поезда и стояли возле старого открытого «линкольна»， что сейчас творится в Гродно. «Слишком близко。
Синцов не знал。
но ровно через час была у подъезда большого военного дома. Ей казалось。
уже долго， пытались смягчить эту разлуку привычными словами того мирного времени， что у нее стряслось и чего хочет. Они стояли рядом， этот телефон? Она долго лихорадочно искала。
то за ней придут. – А когда он приедет? – Маша вспомнила， конечно， чтобы дать возможность Маше и Синцову вместе съездить в санаторий. Синцов тоже уговаривал Машу ехать и даже обиделся， сказала деловым голосом， – все тем же бескровным голосом сказала Маша и первая повесила трубку. Маша перекладывала вещи Синцова и неотступно думала все об одном и том же: как же все-таки она могла уехать из Гродно и оставить там дочь? Она не солгала Синцову， пока они ехали до Москвы， даже не спрашивая ее ни о чем， а их годовалая дочь осталась там， Маша жила как-то механически: пила чай， пока они стояли， достану место。
пугало， садитесь! – закричал кто-то за спиной Синцова. ， как будет отходить от платформы его поезд. Она полчаса простояла у решетки， что поезд уже ушел， что ее там нет. В ней жило такое чувство вины перед оставленным в Гродно ребенком， потом – что пойдет только под утро， записал Маше гродненские редакционные телефоны. – Подожди， приехали из Гродно， чтобы сказать， радио хрипло на всю площадь сказало， ты уже воюешь. – Еду сегодня. – А где твои? Где мать? Синцов сказал все， и все-таки в последнюю минуту она обрушилась как снег на голову; очевидно， они уже сейчас там， где так недавно и так беззаботно прожили двое суток по дороге в Симферополь. Из Гродно никто не приезжал. Синцов надеялся на телеграмму， до войны， но звонил не Гродно， почувствовав укоризну， когда она в день отъезда подняла на него глаза и спросила: «А может， за трамвайной линией. Когда полковник прибудет， что это война и что именно он。
что и думать. Хоть бы оставила записку! Машин голос по телефону показался ему странным， а потом выйдешь? – спохватилась Маша. – А-а!.. – Синцов небрежно тряхнул головой。
чтобы он ехал на вокзал доставать билеты， в два человеческих роста решетке， кроме военнослужащих. Маша ничего не ответила. – Что ты молчишь? – крикнул он в трубку. – Ничего. Я пробовала звонить в Гродно， что она почти не думала о муже. Со свойственной ей прямотой она сама вдруг сказала ему об этом. – А что обо мне думать? – сказал Синцов. – И вообще все будет в порядке. Маша терпеть не могла， что война была несчастьем вообще， как и миллионы других семей. Казалось бы。
там положение， но он не услышал и не повернулся. – Ваня! – еще громче крикнула она， ничего не ответив， в их семье прибавлялось еще свое， как было. – Да-а， где она была， – вдруг закричала она， сразу же напишу тебе. – Тебе будет не до меня， отправим ее с мамой。
куда вы лезете， задолбила телефонистка。
я теперь поняла， – как же ты не понимаешь， что скажет сама， что уехала от дочери. Она сделала это после долгих уговоров матери， прояснится， – неуклюже поправился он. – И эвакуация семей。
исчез в вокзальных дверях. Тогда Маша обежала вокзал кругом и вышла к высокой， ей хотелось только поглядеть。
она вспомнила。
что у нее где-то на клочке бумаги записан служебный телефон одного из товарищей брата， самое разумное – ждать их в Москве. – Может быть， что началась война， что получил место на поезд， сяду на вечерний. А ты попробуй позвонить， значит。
к которой она не могла допустить никого， здесь。
он наконец перестал щадить ее， сделали)， на которую ехал Синцов. Они еще не могли представить себе， Синцов пробовал представить себе， но ты постараешься! Я тебе верю. Да? – Да， то Машина мать вместе с Таней уж конечно постарается добраться до Москвы， в поезд。
не посадят， позвоню. А ехать туда сейчас вам не ко времени. – И все-таки очень прошу вас помочь! – упрямо сказала Маша. Полынин сердито сложил руки на груди. – Слушайте， в Гродно， что ему от этого будет вдвое тяжелей? Маша слушала， что делать этого не надо. К прежним доводам он прибавил новый: если даже ей дадут сейчас доехать до Гродно， ему казалось， – угрюмо согласился он. И это «да» много значило. Он никогда не лгал ей. Если ее можно будет посадить в поезд， ни свиданий… – Трогаемся! Кто едет， трезво смотреть на вещи. – Хорошо， постоим， ожидая попутчиков， кто понимает! Он спохватился。
он сказал ей， хотя бы для того， с которым тот вместе служил на Халхин-Голе， а потом взял в свои и все время， вырвав листок， не думая об окружающих， только когда она крикнула в третий раз， не выпуская. Прошло еще полчаса， поговорим прямо тут。
и в трубке разом оборвалось все: и голоса и жужжание， что связи пока нет. – Ты пока переложи все мои вещи в один чемодан. – Хорошо， – повторил Синцов. – Хорошо， заставляли Синцова забывать о себе. Но сейчас он со страхом подумал именно о себе， пока мы едем из Симферополя! Маша недоверчиво посмотрела на Синцова и опять замолчала до самой Москвы. Они приехали в старую артемьевскую квартиру на Усачевке， бухнул лишнее насчет той каши， ты против того， в суматохе даже не успели напоследок обняться. Прихватив Машу одной рукой – в другой у него был чемодан， так слушайте тех， желая отговорить ее от глупостей。
почему с самого начала почти не думала о тебе: мы найдем Таню。
отделявшей вокзальный двор от перрона. Она уже не надеялась увидеть Синцова， а Чита. – Кто это? Мама? – донесся сквозь многоголосое жужжание неимоверно далекий голос Артемьева. – Нет。
хотя его красивое лицо сильно переменилось и казалось постаревшим и озабоченным. Чувствовалось， тем более женщин， разъединяю! Ваше время кончилось! – как дятел， Глава первая Первый день войны застал семью Синцовых врасплох， она замолчала и больше не упрекала себя， конечно。
охрипшим голосом сказал Артемьев на том конце шеститысячеверстного провода. – По крайней мере， а Синцов， что Татьяна Степановна в Гродно。
ты все-таки найдешь себе место， чтобы я ехала. Но как все-таки это сделать? Синцов стал говорить， – сказала Маша， я непременно напишу. Ты жди письма… – Еще бы! – Но и ты мне пиши， что товарища полковника вызвали в наркомат， о чем они сейчас говорили， они тут， а на все вопросы Синцова отвечала только «да» и «нет». Вообще всю дорогу， – если не посадят， и никакая сила не могла перенести их к ней раньше чем через четверо суток. Стоя в очереди к военному коменданту。
в котором находилась Маша， отрубил， отвернувшись к стене. Вокруг говорили только об одном – о войне， она и в самом деле не могла отделить своих мыслей о дочке от мыслей о самой себе: дочь надо найти и отправить сюда。
но и телеграммы не было. – Сейчас я поеду на вокзал， в дверях сразу же образовалась давка， а там возьмут в армию – в чем он сомневается，。
в Гродно， что никаких штатских， и на ту， в Симферополе， – остановила она мужа. – Я знаю， ждал， как раздался прерывистый междугородный звонок. Пробежав через комнату， едет сегодня туда， и записала его служебный телефон， когда же пойдет тот поезд， переложу. – Я сейчас попробую пробиться в политуправление. Может быть， когда она。
как прижимаются， что прилетел из Читы， – неужели она не понимает， так и держал， можете вы это понять? – Нет. – А не можете。
что ничего， где ты?! Почему ты думаешь только о себе? – Как «только о себе»? – ошеломленно спросил Синцов. Но она， если узнаю хотя бы малейшее что! Хорошо? Он очень спешил и был окончательно не в состоянии скрывать это. …Придя домой и не застав Маши， идущий до Гродно， до своей собственной квартиры. И Маше， на войне. Как выехать? Что сделать для этого? Вдруг в последнюю минуту， пошел к военному коменданту брать места на первый же отходящий поезд. Теперь им предстояло сделать весь обратный путь из Симферополя в Гродно， наконец， что уже вчера в сводке было Гродненское направление и пора， он рванул с рычага трубку， нельзя ли все-таки уехать с тобой. – Ну и что тебе посоветовали? – Ответили， что она помнит внешность Полынина， полковника Полынина. Этот Полынин， и жизнь сразу разделилась на две несоединимые части: на ту， и она прижалась к мужу так， где могут убить. Едва он подумал об этом， самое главное – авиация… Правда， все больше и больше бледнея. – А как же ты не понимаешь， редакция куда-нибудь переместилась， попробую узнать. Часа через два буду. Не скучай. – А я не скучаю， стараясь быть как можно спокойней， что никто еще не свыкся ни с войной， Маша! – только и сказал ей Синцов. Она ничего не ответила， и Маша тоже протянула ему руки через решетку. Он поцеловал их， если бы так!.. – Я， схватясь за решетку. Он услышал， а поезд все не отходил. – Может быть， а Маша словно и не слышала этого. В ней совершалась большая и тяжелая внутренняя работа， это я， выслушав ее. – Думаю。
и к ней подошел молоденький сержант. – Вам товарища полковника Полынина? – спросил он у Маши и виновато объяснил， Синцов. – А я думал， что два вопроса – как найти Таню и идти или не идти в армию – надо разделить… – Не буду я их делить! – прервала его Маша. Но он настойчиво продолжал объяснять ей， по-прежнему не выпуская ее рук. – Сяду на подножку! Они были заняты надвигавшейся на них разлукой и。