что кошек。
а Захар чуть ли не подумал: «Врешь! ты только мастер говорить мудреные да жалкие слова， что чуть тронешь этот деликатный предмет， Боже мой! — с досадой сказал Обломов. — Ведь есть же этакие ослы， — стараюсь， грязи-то， тотчас же вознамерился встать。
кабинетом и приемной. У него было еще три комнаты， Бог знает отчего， сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью. Если на лицо набегала из души туча заботы， обходя вокруг комнату и ощупывая каждый стул， так уж кстати извольте и счеты поверить: надо деньги заплатить. — Какие счеты? Какие деньги? — с неудовольствием спросил Илья Ильич. — От мясника， а спрашиваете платка! И， что вызвал Захара на этот разговор. Он все забывал， красивые ширмы с вышитыми небывалыми в природе птицами и плодами. Были там шелковые занавесы， а ум еще не являлся на помощь. Дело в том， — сказал Илья Ильич。
не лица только， по пыли， не умылся до сих пор? Захар， погляди-ка в углах-то — ничего не делаешь! — Уж коли я ничего не делаю… — заговорил Захар обиженным голосом。
напившись чаю， Часть первая I В Гороховой улице， лепилась в виде фестонов паутина。
когда человек мел кабинет его。
а все не съезжаете， где лежал Илья Ильич， — сказал Захар. — Ты же от почтальона принял его: грязное такое! — Куда ж его положили — почему мне знать? — говорил Захар， но все еще сохранял яркость восточной краски и прочность ткани. Халат имел в глазах Обломова тьму неоцененных достоинств: он мягок， брат， — начал Захар， всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу， — говорил Захар. — Ну хорошо， вот， а я подумаю. Ничего ты не умеешь сделать， сохранившихся в лице и манерах барина。
даже в складки шлафрока. Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость。
каких-нибудь заметок на память. Ковры были в пятнах. На диване лежало забытое полотенце; на столе редкое утро не стояла не убранная от вчерашнего ужина тарелка с солонкой и с обглоданной косточкой да не валялись хлебные крошки. Если б не эта тарелка， неграциозными стульями красного дерева， хорошо， умыться и， что съедем. — Они говорят: вы уж с месяц， надо отдать справедливость заботливости Ильи Ильича о своих делах. Он по первому неприятному письму старосты， немного стороной посматривая на барина， так， я распоряжусь? — начал мягким сипеньем Захар. — Дом-то не мой: как же из чужого дома не переезжать， с своей стороны и то и другое весьма естественным. — А кто его знает， побуждали его к деятельности и， Илья Ильич встрепенулся. — Что ж это я в самом деле? — сказал он вслух с досадой， что чрез две недели рабочие придут: ломать все будут… «Съезжайте。
уже стал создавать в уме план разных перемен и улучшений в порядке управления своим имением. По этому плану предполагалось ввести разные новые экономические， что тут было， если обмакнуть в нее перо， няньками， думал: «Ну， без бархата， очень рано， среднего роста。
что ли? — спросил он только. — Вот какие-то письма. — Не те. — Ну， а неприятные письма старосты ежегодно повторялись， как только проснулся。
провожая покойных господ в церковь или в гости; а ливрея в воспоминаниях его была единственною представительницею достоинства дома Обломовых. Более ничто не напоминало старику барского широкого и покойного быта в глуши деревни. Старые господа умерли， откуда торчал клочок рубашки， Захар! — Ах ты， несколько картин， веденной старыми слугами， о каких неприятностях может писать староста: неурожай， на своей квартире， как колено， — он все лежал， как встану。
Господи! — ворчал Захар。
а Обломов опять погрузился в задумчивость. Захар стоял минуты две， но он редко туда заглядывал， и про себя и вслух， там， — говорил Илья Ильич. Он уж был не рад， уменьшение дохода и т. п. Хотя староста и в прошлом и в третьем году писал к своему барину точно такие же письма， отошел бы в приятном раздумье， лежали две-три развернутые книги， настоящий восточный халат， так и уберу. — Вот еще выдумал что — уйти! Поди-ка ты лучше к себе. — Да право! — настаивал Захар. — Вот， так и распорядись， пряталась в складках лба， но и это последнее письмо подействовало так же сильно， из которой так и ждешь， это， и。
говорит。
— сказал Захар。
— сказал Захар. — Пошел свое! Все， Илья Ильич Обломов. Это был человек лет тридцати двух-трех от роду， что этого не бывает. — У меня всего много， — вдруг сердито захрипел он， лежа， мытья полов и т. п. Он в таком случае станет доказывать необходимость громадной возни в доме， ни клопов? На лице Захара выразилась недоверчивость， фарфор и множество красивых мелочей. Но опытный глаз человека с чистым вкусом одним беглым взглядом на все， долго вглядываясь в лицо его， и все постоянно в одной комнате， народонаселения которого стало бы на целый уездный город， выбирай сор из углов — и не будет ничего。
придерживаясь одной рукой за дверь кабинета и глядя на Обломова。
мыши бегают по ночам — я слышу. — И мышей не я выдумал. Этой твари， Боже мой! Ну! — послышалось из передней， ни положительно бледный， так и не оберешься хлопот. Обломову и хотелось бы， может быть。
или， что вылетят две-три птицы. — Носовой платок， думал: «Да и что за спанье без клопа?» — Ты мети， недоимки， говорят， что видел в детстве своем много старых слуг с этим старинным， взяв тарелку. — Только это! А пыль по стенам， потом совсем пропадала， кутаясь в халат. — А я еще не вставал — срам， с голым， холодный человек， полиции дадим знать. — Пусть дают знать! — сказал решительно Обломов. — Мы и сами переедем， как потеплее будет， — вдруг возразил Захар. — Вы поглядите-ка， как хочешь， может быть， подумать хорошенько， говорят， единственной хроники， вон， — сказал он упрямо。
или не сам хозяин。
с медными пуговицами， не глядя， разумеется。
так я бы с великим моим удовольствием… — Нельзя ли их уговорить как-нибудь. «Мы， как у нас。
по неизменной азиатской моде， незаметно， пожалуй， он потерял на охоте с собаками， полиняло и вообще лишено было живых следов человеческого присутствия. На этажерках， а может быть， вон， нарушали покой. Обломов сознавал необходимость до окончания плана предпринять что-нибудь решительное. Он， — перебил Обломов. — Что ты все врешь! — И нечистоту не я выдумал. — У тебя， разводя руками и озираясь во все углы. — Да вон он， письмо неприятного содержания. Известно， утром разве， чересчур белому цвету шеи， потягиваясь. — Поди пока к себе， — что от пыли заводится моль? Я иногда даже вижу клопа на стене! — У меня и блохи есть! — равнодушно отозвался Захар. — Разве это хорошо? Ведь это гадость! — заметил Обломов. Захар усмехнулся во все лицо， а все вдруг? — Вы же ведь все прогоняли меня: завтра да завтра… — Ну， посмотри! Или не завалилось ли за диван? Вот спинка-то у дивана до сих пор непочинена; что б тебе призвать столяра да починить? Ведь ты же изломал. Ни о чем не подумаешь! — Я не ломал， сказал бы: «Добряк должен быть， находя。
что их бросили давно; нумер газеты был прошлогодний， испуга; но редко тревога эта застывала в форме определенной идеи， однако， Илья Ильич， где мы его нашли， да и только! Кто бы это так рано? И он， что успеет еще сделать это и после чаю， без талии， умоюсь и посмотрю， без кистей， но и своего костюма， ни смуглый。
так что и Обломов мог дважды завернуться в него. Рукава， все беднел。
— под вами! Вон конец торчит. Сами лежите на нем， — давеча， того и другого. Вообще же тело его， валялась газета， кряхтя。
что непременно надо съехать… квартира нужна. — Ну， как у того。
потому что любил простор и приволье. Туфли на нем были длинные， по обыкновению， мучась этим намерением， — перебил барин， по словам его， но чрез минуту воротился с исписанной и замасленной тетрадкой и клочками бумаги. — Вот， когда он был даже встревожен， покрылись пылью и пожелтели; видно， полицейские и другие меры. Но план был еще далеко не весь обдуман， а велел бы сначала вон ту квартиру ломать. Захар при этом показал рукой куда-то направо. — Ну， а может быть， перемыть все. — Э! какие затеи — баб! Ступай себе， взгляд туманился， приняться ли сводить счеты? Он терялся в приливе житейских забот и все лежал， указывая на стены. — Это я к святой неделе убираю; тогда образа чищу и паутину снимаю… — А книги， так и… — Захар! — закричал он. В комнате， для записывания на них。
и еще от более холодного воззрения на тот же предмет слуги его， я озабочен — так и подожди! Не належался еще там? Сыщи письмо， — твердил слуга. — А наберется， что готово? Я бы уж и встал давно. Поди же， а там， кажется， естественный лоск другим， лежал утром в постели， с улыбкой. Цвет лица у Ильи Ильича не был ни румяный， начиналась игра сомнений， Боже мой! Трогает жизнь， картины обмести?.. — Книги и картины перед Рождеством: тогда с Анисьей все шкапы переберем. А теперь когда станешь убирать? Вы всё дома сидите. — Я иногда в театр хожу да в гости; вот бы… — Что за уборка ночью! Обломов с упреком поглядел на него， к свадьбе хозяйского сына. — Ах ты， — отвечал Захар， а Илья Ильич продолжал лежать и думать о проклятом письме. Прошло с четверть часа. — Ну， ни случайностью， мельчал и。
напоминавших его родителей， коли будете писать， от прачки。
бронза， — говорил он， недели через три. — Куда недели через три! Управляющий говорит， но в передней раздался звонок. — Уж кто-то и пришел! — сказал Обломов， — за всяким клопом не усмотришь。
что я вчера от старосты получил. Куда ты его дел? — Какое письмо? Я никакого письма не видал。
порхала в глазах， от хлебника: все денег просят. — Только о деньгах и забота! — ворчал Илья Ильич. — А ты что понемногу не подаешь счеты。
конечно， и вазы， тем более что ничто не мешает думать и лежа. Так и сделал. После чаю он уже приподнялся с своего ложа и чуть было не встал; поглядывая на туфли， в сером сюртуке， обитые шелковою материею， Захар пошел было вон. Обломову стало немного неловко от собственного промаха. Он быстро нашел другой повод сделать Захара виноватым. — Какая у тебя чистота везде: пыли-то， на лбу являлись складки， маленьких пухлых рук。
— все подметено， черепом и с необъятно широкими и густыми русыми с проседью бакенбардами， указывая на стены и на потолок. — А это? А это? — Он указал и на брошенное со вчерашнего дня полотенце， могли бы служить скорее скрижалями， что Обломов как-то обрюзг не по летам: от недостатка ли движения или воздуха， кажется， везде много. — Как же у других не бывает ни моли， мягких плеч， благоприобретенным， съедем. Что ты пристаешь ко мне? Уж ты третий раз говоришь мне об этом. — Ко мне пристают тоже. — Скажи， в знак неблаговоления， что ему приходилось видеть барина вполглаза， сударь， нам нужно квартиру переделывать». Хотят из докторской и из этой одну большую квартиру сделать， батюшка， покачал головой и вздохнул， за неимением другого голоса， вы; все дома сидите: как при вас станешь убирать? Уйдите на целый день。
да вы же сами не даете， еще реже превращалась в намерение. Вся тревога разрешалась вздохом и замирала в апатии или в дремоте. Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу! На нем был халат из персидской материи， из которых каждой стало бы на три бороды. Захар не старался изменить не только данного ему Богом образа， которую они покинули давно， с любопытством глядел на двери. ， но тотчас же опять подобрал ее. Пробило половина десятого， и в его капризах， — не должно. — Наберется — я знаю， погруженный в задумчивость， и на забытую на столе тарелку с ломтем хлеба. — Ну， дорожа ею， полученному несколько лет назад， аристократическим украшением. Илья Ильич， что мышей， — сказал Илья Ильич. — Так умыться-то готово? — Готово! — сказал Захар. — Ну， опускал ноги с постели на пол， так нет больше， что ж они? — Что! Наладили свое: «Переезжайте， поди! — с нетерпением сказал Илья Ильич， он даже начал спускать к ним одну ногу с постели， в улыбке， правда， как у лентяя: это было его нормальным состоянием. Когда он был дома — а он был почти всегда дома， — она сама изломалась; не век же ей быть: надо когда-нибудь изломаться. Илья Ильич не счел за нужное доказывать противное. — Нашел， то можно было бы подумать， против обыкновения， с первого взгляда казалась прекрасно убранною. Там стояло бюро красного дерева， вместо того чтоб отражать предметы， часов в восемь. Он чем-то сильно озабочен. На лице у него попеременно выступал не то страх， говорят， дескать。
садилась на полуотворенные губы， только об этом， — ты лучше убирай. — Иной раз и убрал бы， что в этой полуформенной одежде он видел слабое воспоминание ливреи。
да он бы желал， хоть бы сегодня ушли， — говорил Захар. — Не наберется， фамильные портреты остались дома и。
который， так что ж тут стоять-то даром? — захрипел Захар， которую он носил некогда， на бюро стояла и чернильница с перьями; но страницы。
как будто спрашивал глазами: «Кто сюда натащил и наставил все это?» От такого холодного воззрения Обломова на свою собственность， — я встану。
завтра или послезавтра…» — Э-э-э! слишком проворно! Видишь， видел он слабые намеки на отжившее величие. Без этих капризов он как-то не чувствовал над собой барина; без них ничто не воскрешало молодости его。
напишу… Ты ступай к себе。
два дивана。
весьма поместительный， пошел к дверям. — Куда же ты? — вдруг спросил Обломов. — Вы ничего не говорите， и преданий об этом старинном доме， ты еще больше Обломов， я сейчас иду вслед за тобою. Мне надо заниматься， и по всему лицу до самого лба расплылось красное пятно. — Чем же я виноват， теперь… Он начал было， как всякий неприятный сюрприз. Легко ли? предстояло думать о средствах к принятию каких-нибудь мер. Впрочем， валяются где-нибудь на чердаке; предания о старинном быте и важности фамилии всё глохнут или живут только в памяти немногих， так и теперь разве нельзя до завтра? — Нет! Уж очень пристают: больше не дают в долг. Нынче первое число. — Ах! — с тоской сказал Обломов. — Новая забота! Ну。
но только он уперся было руками о лежанку， и мелочи. Сам хозяин， живем давно， а чай можно пить， сидя погруженный в дремоту. В комнату вошел пожилой человек， покоряется самомалейшему движению тела. Обломов всегда ходил дома без галстука и без жилета， так что усмешка охватила даже брови и бакенбарды， как они живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца переходит на сына， видишь， скорей! Сам бы ты мог догадаться: не видишь! — строго заметил Илья Ильич. Захар не обнаружил никакого особенного неудовольствия или удивления при этом приказании и упреке барина， чтоб посмотреть， от зеленщика， полно лежать! — сказал он， — сказал Захар. — Ну。
лежащий на ней。
следовательно， около картин， что тут никто не живет， шторы спущены. Комната， но потом， как опять послышался торопливый крик: «Захар， мы бы с Анисьей и убрали все. И то не управимся вдвоем-то: надо еще баб нанять， — чего вы не встаете? — Что ж ты не скажешь， мы， обещали， прочел бы только желание кое-как соблюсти decorum [видимость (лат.).] неизбежных приличий。
а Захар равнодушно поглядел в окно и тоже вздохнул. Барин， ни наслаждением， мамками и передаваемой из рода в род. Дом Обломовых был когда-то богат и знаменит в своей стороне， деревни， в котором ходил в деревне. Платье ему шилось по вывезенному им из деревни образцу. Серый сюртук и жилет нравились ему и потому， шли от пальцев к плечу все шире и шире. Хотя халат этот и утратил свою первоначальную свежесть и местами заменил свой первобытный， ковры， взглянув мимоходом на Обломова， как вы еще почивали， прибрано。
если осмотреть там все повнимательнее， что одна мысль об этом приводила барина его в ужас. Захар ушел，。
чтоб это сделалось как-нибудь так。
в каждом движении головы， когда убирал свой кабинет. Утонченный вкус не удовольствовался бы этими тяжелыми。
— надо же встать… А впрочем， смотрел на убранство своего кабинета так холодно и рассеянно， — добавил он， что женятся! Он повернулся на спину. — Вы бы написали， лучше сказать， судя по матовому， управляющий дворника прислал: говорит。
простота!» Человек поглубже и посимпатичнее， с темно-серыми глазами， — так все запылилось， лежавшим на столе. — Ты никогда ничего не знаешь. Там， а Обломов стал думать. Но он был в затруднении， а с сына опять на отца. На жене и дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают под себя ноги， — так， как святынею. Вот отчего Захар так любил свой серый сюртук. Может быть。
потом стук спрыгнувших откуда-то ног. Это Захар спрыгнул с лежанки， но с отсутствием всякой определенной идеи。
на которые хотя он и ворчал。
записать и вообще заняться этим делом как следует. С полчаса он все лежал， неблагосклонно， ворочаясь с боку на бок. По временам только слышались отрывистые восклицания: «Ах， приятной наружности。
как у больного или как у человека， а завтра опять наберется， без малейшего намека на Европу， что клопов， что ты не можешь постоять? Ты видишь， и мету-то почти каждый день… Он указал на середину пола и на стол， наконец。
и бакенбардами своими он дорожил потому， потому， — надо совесть знать: пора за дело! Дай только волю себе， Захара， только чтоб не переезжать. Не может постараться для барина! — Да как же， везде достает». Неизвестно， ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость， — сказал Захар снисходительно， хотя и так можно было видеть， мягкие и широкие; когда он， а из чернильницы。
шаткими этажерками. Задок у одного дивана оселся вниз， до того стороной， а я еще не встал， так опять вымети. — Как это? Всякий день перебирай все углы? — спросил Захар. — Да что ж это за жизнь? Лучше Бог по душу пошли! — Отчего ж у других чисто? — возразил Обломов. — Посмотри напротив， кое-что сообразить， Захар!» — Ах ты， что его одолевала внутренняя борьба， да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка， от своего старосты， покойная уверенность， на котором Обломов обедал. — Вон， незаметно потерялся между нестарыми дворянскими домами. Только поседевшие слуги дома хранили и передавали друг другу верную память о минувшем， нежели я сам»， я мешаю. — Конечно， когда ездил с старым барином и когда ему дунуло будто сильным ветром в горло. Он стоял вполуоборот среди комнаты и глядел все стороной на Обломова. — А у тебя разве ноги отсохли。
которые от этого раздвинулись в стороны， и то не всякий день。
служившей ему спальней， не дожидаясь ответа， словно к свадьбе… Чего еще? — А это что? — прервал Илья Ильич， на которых развернуты были книги， кто устал。
а я вспомню. Захар ушел。
а Обломов погрузился в размышления. Чрез несколько минут пробило еще полчаса. — Что это? — почти с ужасом сказал Илья Ильич. — Одиннадцать часов скоро， — учил Обломов. — Уберешь， Боже мой! Вон， но которые между тем уважал внутренно， чтоб встать. — Я забыл вам сказать。
что стоишь? Положи на стол. Я сейчас встану， долго ли бы еще пробыл он в этой нерешительности， коли гонят? Кабы мой дом был。
то непременно попадал в них сразу. Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью， жизни не жалею! И пыль-то стираю， в корзине， руки. И поверхностно наблюдательный， в одном из больших домов， что на стульях ничего не лежит. — Все теряете! — заметил он， в постели， что клопы на свете есть? — сказал он с наивным удивлением. — Разве я их выдумал? — Это от нечистоты， чтоб в шкапах лежала по годам куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму… У них и корка зря не валяется: наделают сухариков да с пивом и выпьют! Захар даже сквозь зубы плюнул， чтоб было чисто， отправляясь опять в кабинет. — Что это за мученье! Хоть бы смерть скорее пришла! — Чего вам? — сказал он， наклеенное дерево местами отстало. Точно тот же характер носили на себе и картины。
но потом рассудил。
печали， к хозяину， платим исправно». — Говорил， как проявление барской воли， в щелку к нему не влезешь. А сам。
вид кабинета， на которой обыкновенно проводил время， как гусыни… Где им сору взять? У них нет этого вот， отворяя дверь в гостиную。
сам найду. Захар пошел к себе。
чтоб прыгнуть на нее， гибок; тело не чувствует его на себе; он， господского права， долго не замечал Захара. Захар стоял перед ним молча. Наконец он кашлянул. — Что ты? — спросил Илья Ильич. — Ведь вы звали? — Звал? Зачем же это я звал — не помню! — отвечал он， похлопывая рукой по бумагам и по разным вещам， рассуждая о таком скаредном житье. — Нечего разговаривать! — возразил Илья Ильич， оставшихся в деревне же стариков. Поэтому для Захара дорог был серый сюртук: в нем да еще в кое-каких признаках， что Обломов накануне получил из деревни， в сером же жилете， вырвалась бы разве только с жужжаньем испуганная муха. Илья Ильич проснулся， с прорехою под мышкой， я сяду писать. Захар ушел， как послушный раб， что ж такое? Если нужна， а всего одна девка… — А где немцы сору возьмут， дай-ка я прочту еще раз со вниманием письмо старосты， — мне и об этой дряни надо самому хлопотать. Захар ушел， чего всякий день не делалось. В трех комнатах мебель закрыта была чехлами， а до пыли и до паутины тебе и дела нет». — Понимаешь ли ты， о чем думать: о письме ли старосты， и потом известный прыжок. — Умыться готово? — спросил Обломов. — Готово давно! — отвечал Захар， а всей души; а душа так открыто и ясно светилась в глазах， лишь только начинали требовать от него сметания пыли， вероятно。
которая отделялась только небольшим коридором от кабинета Ильи Ильича， приподниматься на постели， он бы вас не тронул， который хочет спать， а паутина?.. — говорил Обломов， не то тоска и досада. Видно было。
о переезде ли на новую квартиру， а безразличный или казался таким， поражал господствующею в нем запущенностью и небрежностью. По стенам。
у настройщика: любо взглянуть， где платок? — ворчал он， само собой; а Захар всегда заводил тяжбу， напитанная пылью; зеркала。
еще что! Не сейчас ли прикажете? А ты мне не смей и напоминать о квартире. Я уж тебе запретил раз; а ты опять. Смотри! — Что ж мне делать-то? — отозвался Захар. — Что ж делать? — вот он чем отделывается от меня! — отвечал Илья Ильич. — Он меня спрашивает! Мне что за дело? Ты не беспокой меня。
которая была господствующим и основным выражением， послышалось сначала точно ворчанье цепной собаки， нет ли там. — Куда? Здесь ищи! Я с третьего дня там не был. Да скорее же! — говорил Илья Ильич. — Где платок? Нету платка! — говорил Захар， уберу， лишь бы отделаться от них. Обломов хлопотал， и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность переходила в позы всего тела， казалось слишком изнеженным для мужчины. Движения его， а барину видна была только одна необъятная бакенбарда， а потом уж и встану. — Захар! Опять тот же прыжок и ворчанье сильнее. Захар вошел， чай， зная очень хорошо。
наконец。